via rasa13

Ещё для Саши chezare_, посвежее






( Ещё 4 )

Фотографии честно украдены из чьих-то жж

Саша chezare_ просил повторить этот пост.





Русское Кладбище в городе Черновцы, Украина

Про этот памятник есть даже несколько жутковатая история, суть которой в следующем: как-то раз зимой небольшая компания верных друзей заглянула на Русское Кладбище, дабы последним аккордом завершить гештальт, скажем так, получить последнюю, самую сильную дозу прекрасного после долгой экскурсии по невероятной красоты городу. Граждане, кроме главаря компании, все были не местные, потому на Русском Кладбище ни разу не бывали и памятник (вот этот самый, который на фото) увидали впервые. Впечатлились, конечно, да и трудно не впечатлиться, и тут один из них возьми да и потрогай фигуру надгробную за руку. Рука оказалась тёплой и на ощупь совсем живой. Друзья решили, что фигуре холодно, и даже укрыли её шубой. А потом памятник стал на них смотреть. Ничего не поделаешь — пришлось сматываться. И долго потом отходить.



Еврейское Кладбище там же

Видео содержит отличную музыку, забавного молодого человека и гениальное граффити. Мой земной поклон тем, кто это делал.

Муркоша начитался моей френдленты и, переутомившись, уснул носом в клаву.

С этого дня перехожу полностью под замок.

Настроение ужасное и прекрасное одновременно. Разве бывает так?

Либо все молодцы, либо я один хороший.

Надо научиться одной очень правильной вещи: не брать у людей их вещей, чтобы потом, если поссоришься, не было проблем с отдаванием.

Jüri Arrak, Suur Toll, 1982

У меня сейчас такое, будто бы вот-вот проснусь и всё вспомню. То есть, я как будто бы потерялся, лишился памяти, а меня нашли и приютили.

Щекотное и раздражающее ощущение: моешь туалетной бумагой тарелку на работе, а перед глазами какое-то солнце встаёт, до боли знакомое, но неизвестное.

Это ещё в Солигорске началось (в который, кстати, раз). Я туда очень правильно поехал, и возвращались мы очень правильно, всё как надо — солнце и небо такие пронзительные, что сознание тут же оволшебилось.

В катании по одним и тем же рельсам каждый день есть один плюс — стоит с них сойти, как тебя тут же сшибает с ног волшебством. Ну и, наверное, у меня получился подсознательный чёд, немножко, чуть-чуть, но что-то такое, да. Отсекал свои взрослые привязанности на кладбище своих детских привязанностей. «А вот это — смотрим сюда, под стекло — скелет доброго лекарства в юности». Да, да, что-то такое. Где-то рядом. Ели меня демоны, грызли шею, а я и не заметил.

Jan Michels

— Никогда не говори правду, — говорит Арина зверю.

— Никогда не говори вообще, — думает зверь, притворяясь, что не умеет думать и говорить, — Мы идём за покупками, — думает зверь, — в самый большой торговый центр в мире.

— Арина, а у него есть имя? — спрашивает зверь, старательно делая вид, что он не волк и никогда не пробовал на вкус человечину.

— У кого? У центра? — Арина слышала вопрос; Арина слышит вообще все вопросы, только отвечает изредка — когда чувствует вплетённый в чужие слова голос собственной крошечной смерти; у Арины очень маленькая смерть — размером с канарейку, не больше, — и такая же пустая и ядовито жёлтая.

— Конечно, зверь, у центра есть имя. Его зовут «голова сарацина». А может быть, «голова саранчи», я не очень хорошо помню, потому что — зачем? Я отлично помню, что этот торговый центр — самый большой в мире, а дальше помнить не обязательно — во мне и так мало места.

Зверь улыбается, поскольку всё равно никто не обращает на него внимания:

— Арина, не у центра. Про центр я в курсе, потому что во мне места куда больше; его зовут «цианистый калий»; и я не понимаю, откуда ты выкопала саранчу с сарацином?

— Не у центра? — Арина в недоумении; Арина прозрачна и легка, потому что вдруг перестала ориентироваться в пространстве; Арина выскальзывает за, да так резво, что зверю приходится придерживать её зубами за край платья, — А у кого тогда? О чём мы вообще говорили? Не морочь мне голову, мы идём за покупками, а ты отбираешь у меня драгоценные ясные минуты!! Смотри, смотри, скоро вечер, будь бдителен, будь аккуратен.

Зверь вздыхает печально.

— Ладно, забудь, — думает зверь. Просто иногда ты способна на правильные ответы, — думает зверь глубже в себя, чтобы Арина не слышала, — и мне показалось, что как раз сейчас, сейчас… Но я не очень умею обращаться со словами; я спросил не так, не с той стороны. Арина, — думает зверь чуть громче, — Арина, смотри по сторонам.

Арина смотрит; Арина ступает осторожно; Арина боится себя обгонять; Арина теряется очень легко — раз! — и как будто её и не было вовсе.

— Никогда не говори правду, — говорит Арина зверю, улыбаясь.

Зверь ничего на этот раз не думает — он привык, да и самый большой в мире торговый центр «цианистый калий» буквально в двух шагах: вырастает из-под земли, как несвежая, опаздывающая заря, — истекающий чёрной кровью.

Волк брезгливо переступает пыльные лужицы.

— Что у них на этот раз? — ворчит он про себя.

Арина самозабвенно шлёпает по кровище, и скоро ноги её ниже колен совсем исчезают, поэтому кажется, что Арина — сбежавшее из короткого зеркала отражение.

В «цианистом калии» пусто; в «цианистом калии» — чёрная кровь на белоснежном полу и такая же белоснежная тишина под потолками.

— Вот уж точно — «голова сарацина», — думает, волнуясь, зверь.

— Вот уж точно — «голова саранчи», — думает восхищённо Арина, но спохватывается, — или «саранча головы»? Зверь, что это за место? Мы, кажется, здесь ни разу не были.

Арина снова выскальзывает; платье Арины под зубами зверя рвётся в клочья, и зверь нежно берёт в клыки окровавленную лодыжку своей спутницы — он боится её потерять; он боится, что она потеряется без него, самостоятельно.

— Арина, это место — самый большой в мире торговый центр, но, похоже, сегодня у них проблема с мясом и морозильными камерами. Ты чувствуешь, чем пахнет?

Арина оглядывается; смотрит направо; смотрит налево; смотрит прямо перед собой в обеззвученную белую темноту. Арина пожимает плечами:

— Не знаю. Я ничего не чувствую. Я уже давно ничего не чувствую. А где все?

Но зверь молчит; молчит и голос крошечной смерти Арины.

— Пахнет самой настоящей вонью, — думает зверь глубоко про себя, — пахнет чем-то огромным и совсем нехорошим.

— Они забыли вымыть полы, — смотрит Арина с досадой на свои ноги, — Кажется, я в это вступила.

Зверь терпеливо молчит; зверь думает, как быть. Вечер совсем близко; вечером Арина сама не своя; вечером с Ариной трудно сладить; каждый день вечер начинается внезапно и когда ему захочется.

Мы пришли за покупками; мы пришли купить «закрепитель для Арины»; мы наконец дожили до нужной суммы денег; мы так надеялись, что сегодня вечером раз и навсегда кончатся в нашей жизни все вечера вообще!

— Я думаю, нам стоит уйти. Поскольку там, на втором этаже, где продаются закрепители, похоже… ммм… похоже, там все умерли, — думает зверь неожиданную для себя правду — не замечая, что Арины всё меньше и меньше.

— Там, наверху, что-то движется в нашу сторону. Нам надо уйти, я настаиваю. — Зверь поворачивает голову в сторону Арины, но её там нет.

Арина лежит в чёрной луже — слишком далеко от зверя; у Арины сломана шея. Почти неслышимый до этого момента гул медленно, но ощутимо настаивает на своём существовании — его всё больше и больше. Зверь вздрагивает.

— Никогда не говори правду, — говорит Арина, но Арины уже нет.

— О чёрррррт!! Как же я сразу не понял! — задыхается ослеплённый пониманием зверь, — Никогда не говори правду! — зверь пытается бежать, но уже поздно: облако саранчи вытирает его, как ластик — карандашного волка с альбомного листа.

— Я спрашивал про имя, — тем не менее продолжает думать волк, — и Арина ответила; я спрашивал про имя этого мира, и Арина ответила — «голова сарацина», «голова саранчи»; я преступно спрашивал про настоящее имя этого мира, и Арина ответила — смерть.

2, 3 апреля 2008 г.

И всё, точка. Встретимся в следующем тысячелетии десятилетии.

Знаете, за что я ещё не люблю все эти праздники? За то, например, что вот уже больше недели каждое утро и каждый вечер, когда я еду на работу и с, народный совет депутатов и ещё кто-то там сердечно поздравляет меня с праздниками — под дико звякающий джингл-белз, медовым женским голосом и — самое главное — каждый раз абсолютно одинаково. И в троллейбусе, и в трамвае, и в метро. Никуда не скрыться от этих поздравлений. Пока домой доберёшься, раз шесть точно выслушаешь. За что, за какие такие страшные грехи, господи, мне дана эта жуткая пытка? За что?

Мы едем на форум завтра, — говоришь ты, заглядывая ко мне в комнату.

— Как — завтра? У меня же ничего не готово! — я смотрю на свои пальцы, перепачканные чернилами, — так, будто именно эти самые пальцы виноваты во всём. — Почему завтра? Что случилось?

Ты улыбаешься:

— Форум перенесли; взяли на руки и перенесли: с одного места — на другое, из будущего — к нам поближе, — ты спокойна, я знаю, что у тебя уже всё есть (коробочка в твоих руках — это то самое; это изобретение; это изобретение для форума молодых изобретателей Европы, к которому мы готовились каждый день в течение целого года), — Мы едем завтра, на этот раз — в Бухарест, — пауза, — в Румынию, — добавляешь ты после паузы.

— А разве Бухарест — это Румыния? — у меня плохо с географией; у меня вообще со всем плохо, особенно, чёрт побери, с моим основным профилем — изобретениями, — но на этот раз, я уверен, на этот раз… — А Будапешт тогда где?..

Ты смотришь на меня, но мимо меня, тебе почти плевать на мои вопросы, ты отвечаешь весело и раздражённо, злая:

— Откуда я знаю? Может, в Македонии какой-нибудь… На билетах, которые нам прислали сегодня, написано — держи — нет, убери руки, они у тебя в чернилах — короче, тут написано: Бухарест, Румыния, вид транспорта: по желанию. Всё. Обыкновенные белые билеты с обыкновенными чёрными буквами. Бухарест, Будапешт, Белград — столько городов на «Б», а все одинаковые, сто процентов — можно я уже пойду? Мне надо выспаться.

Ты смотришь на меня, прямо в меня, и от твоего взгляда у меня жутко болит плечо (тебе нельзя быть до такой степени самостоятельной, ведь мы же любим друг друга, нет?).

— Подожди, подожди!! — я безуспешно ищу тряпку, но, испугавшись боли в плече, вытираю руки о штанину. — Дай взглянуть, — я тянусь к билетам, к белым прямоугольникам в твоих руках.

Ты не реагируешь; ты преступно дырявишь моё драгоценное, единственное в своём роде, плечо.

— Перестань; перестань!! Дай посмотреть — что значит: «вид транспорта: по желанию»?

Ты отворачиваешься; ты прячешь билеты в задний карман джинсов; ты сплёвываешь на пол (это хамство, значит я всё-таки тебя разозлил — но мы же ведь вместе, нет? Да?); это всё нервы, нервы. Нельзя было им, там, наверху, переносить форум. Гады, сволочи, они решили нас поссорить.

— Это значит, — говоришь ты, наконец, равнодушно (усталость, да — ты трудоголик, ты — не я, у тебя всё готово, а это сложно вынести, когда так близко форум, когда форум практически на соседней улице — а однажды ведь так и было, да!), — это значит, что мы можем выбрать любой вид транспорта. Любой, какой пожелаем (слово «пожелаем» серой струящейся птичкой улетает в потолок)

— Даже велорикшу?

— Даже велорикшу, если ты найдёшь его в нашем городе. Но лично я предпочитаю трамвай. Поэтому…

— Поэтому, — кричу я с натужным счастьем в груди, — поэтому мы просто-напросто завалимся в первый попавшийся трамвай, предъявим билеты и отправимся в Бухарест! В Румынию! На трамвае! На трамвае?

— На трамвае. Дай сигарету, — (О, это хороший знак! Я так люблю, когда ты строишь из себя хозяйку положения — ты становишься уязвимой, ты становишься сексуальной; но я вовремя спохватываюсь).

— Погоди. Погоди. А ты разве не покажешь мне своё изобретение? Такая традиция, ты вспомни, вспомни; да, я понимаю, форум перенесли, ты не готова… — (Запрещённый приём, я знаю, но ничего не могу поделать со своим любопытством — я хочу видеть, я нестерпимо хочу видеть, поскольку я зверски завидую тебе).

— Это ты не готов, — в твоём презрении можно хранить мертвецов, оно крепче любого формалина, — это ты постоянно не готов; ты ни разу не предоставил готового проекта; ты каждый раз превращаешь форум в комедию; что у тебя не готово на этот раз? Очередной говорящий демон с тремя десятками пальцев? Мёртвая птица из цветной бумаги? Игра в непроизносимые слова? Стоматологический кабинет для монгольского космического корабля? Самопишущееся эссе для тупых студентов? Портативный эскалатор, стекающий прямо в ад? Поющая икона святого апостола Фомы? Что — на этот раз? Какая гадость, которая всё равно не работает; или работает плохо; или делает всё наоборот; или выворачивается наизнанку и самоуничтожается; или просто не существует?

— Нет, на этот раз всё просто (мне стыдно, но я уже почти горжусь); мне осталось совсем мало, буквально — час работы. Но я могу показать тебе это прямо сейчас, честно, честно!! Вот смотри: то, что я придумал, называется (пауза, пауза, торжествующая пауза) — «Знаки препинания». Вот. Смотри. Это специальные символы, с помощью которых можно лечить некоторые тяжёлые болезни и даже — даже! — приостанавливать смерть. Понимаешь? Их очень просто использовать — смотри…

Но ты не собираешься смотреть (воистину, с каждым форумом наша вражда урожайнее); ты поджимаешь губы; ты фыркаешь, как животное; ты победоносно вскидываешь подбородок, как будто собираешься клюнуть им меня в темя; ты показываешь мне свою коробочку. Мой мозг обнимает судорога.

— Что это? (Вместо голоса — писк; когда я умираю, мой голос умирает первым) Что это?

Ты счастлива:

— Забудь про своё «препинание»; тем более, что оно давным-давно запатентовано; загляни в любую газету — она кишит твоими «приостанавливателями смерти»; в этот раз на форум еду я одна, вот с этим (коробочка пляшет у моих глаз), вот с этим, а ты остаёшься дома, у себя дома. Моё изобретение называется (пауза, но совсем короткая пауза) — «Лицевой нерв»!

Ты открываешь коробочку, и я вижу в ней свернувшийся грязным колечком шнурок, такой знакомый. Мой, что ли? Из моего ботинка, что ли?

Но ты не слышишь моих немых вопросов; ты — торжествуешь, наблюдая моё стремительное угасание.

— С помощью этого «нерва» (ты нежно, двумя пальцами, вынимаешь шнурок из коробочки) я могу транслировать в мир свои настоящие эмоции; те, которые там, по ту сторону, поскольку посюсторонние эмоции уже давно дискредитированы, — как ты, я надеюсь, успел заметить, пытаясь жить в этом городе; но я лучше покажу; смотри!

Ты прикладываешь шнурок к своей щеке, и он врастает в неё, как бледный подвальный корешок — в сырое пространство темноты; секунду, две твоё лицо танцует, а потом — сразу, без перехода — я вижу и слышу щёлкающий клюв. И клёкот. И удары единственного крыла. И царапающую паркет жёлтую когтистую лапу. И трещина, трещина, в воздухе — трещина…

— Господи, прости меня, грешного, — вздыхаю я про себя и иду собирать свои вещи.

31 марта 2008 г.

В каждом городе есть свой маленький Тибет. Даже в каждой квартире. Свои маленькие, таинственные Гималаи. Даже в каждом человеке, чего уж там. У кого-то это печень, например.

Вот найти бы, к примеру, в Минске потайную гору Кайлаш и обойти пару раз. Или посетить нашу минскую Лхасу. Знать бы только, где она.

Я просто думаю, что любая маленькая структура является отражением большой, действующей моделью, так сказать. Миниатюрная копия, которая тоже работает.

Идёшь себе по Солигорску, например, и вдруг натыкаешься на крохотный солигорский Иерусалим, спрятанный под каким-нибудь клёном. Вот он, вот огоньки его — горят для тех, кто понимает. А вот совсем рядом, на скамеечке — сидит местный тулку, пиво пьёт. Может, он сам не знает о том, кто он.

Каждая лужица, даже та, которую сделала собачка вам на ковёр в спальне, — маленький океан со всеми теми тайнами, которые хранит большой.

Всё есть во всём. Такой вот фрактал, прости господи.

И снова кровавая шапочка.

У девочки Тани было невероятно игрушечное лицо.

О чём это я? Пожалуй, я знаю, как всё это будет, потому что сам в этом участвовал. В морге совсем не страшно, если перед этим поместить за щеку кисленькую конфету.

Но если вернуться к девочке Тане, то скажу правду — это вымышленная девочка. То есть, их было несколько таких. Одна — в университете, другая — в автобусе, третья, четвёртая, ещё. И вряд ли они вообще — Таня, но нужно их как-то обозначить, а для этого подходит приятное имя Таня. Девочки с большими головами, когда такой тяжёлый лоб и маленькое лицо, и, в общем-то, это некрасиво, но это красиво.

Я открою вам такой секрет: ни один из моих друзей ещё не умер. Может, это всё потому, что у меня почти не осталось друзей. Может, они просто осторожные и живучие. Самый старый мой друг работает только в ночную смену, а днём присматривает за своим престарелым отцом, который — уже, почти. Вот и не может самый старый мой друг придти ко мне в гости, и я тоже не могу к нему придти — он в другом городе живёт, хоть и близко, однако вряд ли мой визит будет уместен.

Девочка Таня кажется девочкой, хотя ей уже давно за 20. В этом виновата её тяжёлая голова, за которую и хочется любить Таню. И вообще, сдаётся мне, она лучше всех остальных, хотя ты и понимаешь, глядя на неё, что все вот эти её шмоточки — это такой стиль. Она утрирует свою кажущуюся детскость. Смотришь на Таню, сидя напротив, и думаешь, что вот хорошо бы дружить, но девочка смотрит мрачно из-под тяжёлого, занавешенного чёрной чёлкой лба. Как к такой подойти?

Вот у меня вопрос к знатокам: когда машина тебя, хладного, везёт из одного города в другой, твой ошалелый призрак что в этом время делает? Летит рядом? Или он уже дома, скрипит пружинами кровати, на которой ты спал крайне редко, когда приезжал в гости, потому что того дивана, который был твой когда-то, уже нет, он канул на даче, которую продали.

И снова кровавая шапочка.

Я вот постоянно думаю: ну вот почему смотришь на одних людей, и все они — как будто из кино, а ты такой какой-то весь облупленный и несчастный, и шапка на тебе всегда нелепая, какую ни надень? Вот один не будет причёсываться, и у него бардак на голове получается такой симпатичный, что девушки влюбляются, а другой — я — мучает свои волосы, и так стрижёт, и сяк, а всё равно ерунда и торчит.

У девочки Тани всё правильно, ей идёт всякая мусорная одежда, она ступает в своих кедиках так, что залюбуешься, а твои кеды похожи на лыжи, потому что у тебя 45-й, такого размера всё уродливо. Все вот эти её дурацкие кофточки, колготочки, юбочки — всё сидит. Залюбовался. Ух, думаешь, содержание! — при такой-то красивой некрасоте. Наверное, у неё вкус.

Впрочем, мне сейчас вообще наплевать, как и что на мне сидит. Всё меньше и меньше меня это волнует. Я так понимаю, что чем ближе к смерти, тем сильнее выздоравливаешь от вещей. Я выбросил свои кассеты. Там были и мои песенки, да. Но чёрт с ними, толку от них, мёртвая плёнка. Этого никто не будет никогда петь вместе со мной.

Выздоравливание от всех этих каждодневных жидкостей, от всех этих зубов во рту, от всех этих коленей и ногтей. Иногда бешенство берёт: когда всё это кончится, вся эта перманентная шарманка, которая чем дальше, тем сильнее скрипит и фальшивит? Я не люблю тех людей, которые чересчур пекутся о своём здоровье — в этом, в этой заботе, есть какая-то тотальная неправда. Пусть не болеют дети, а у нас всё равно не получится. Пусть не болеет девочка Таня, хотя у неё наверняка что-то хроническое, поскольку особы с содержанием без этого не могут, их таких не бывает — здоровых. На то у них и тела такие — остановившиеся в девятом классе. И даже удивительно, если такая умеет водить машину. И ещё она, конечно, курит, как же без этого, такой вот киношный момент. Она совсем какая-то, что ли, не мясо. Без этих всех бёдер, сисек, крупных, выпуклых коленей и локтей. Смотрит исподлобья. Учится в университете культуры, но не художник, нет. Что-нибудь такое. Искусствовед. Его же надо куда-то вести?

Впрочем, всё это ерунда, она купит себе зажигалку и будет слушать CocoRosie по дороге домой, а я пойду своей дорогой, у меня дома жена и ребёнок, и никогда не будет в жизни никаких таких Тань.

У меня снова кровавая шапочка, я заболел, отторжение, отойдите все, вы всё равно либо все издеваетесь, либо вам всё равно.

via borkhers

Сегодня Рита отказывается говорить; сегодня у Риты в горле кровь за друга Фому, которая блокирует любые возможные слова.

Друг Фома болен; друг Фома лежит, прозрачный и неземной, — и Рита видит насквозь: катится по обоям вниз полосатый паучок.

Рита выходит вон.

Рита боится думать, что будет дальше, — только чувствует, как в ней закипает снова ненависть: если превратить умирающего друга во врага, то смерть его, может быть, пройдёт мимо, не заденет, не сделает больно там, внутри, где чёрная-чёрная птичка вместо обязательного для всех сердца.

Обязательного на всех сердца, — думает Рита, — вот если бы оно было одно на всех! Тогда можно было бы прятаться в одном из самых дальних его уголков — в самом нечувствительном.

У Риты — тяжёлый год; у Риты один за одним умирают близкие друзья. От кого-то приходят последние письма (из Варшавы, из Бреста, одно письмо даже из Токио), кто-то приходит сам, зачем-то ночью, в полной темноте, когда страшнее всего жить; появляется, лёгкий и будто бы чуть сонный, у окна, смотрит на Риту в постели, а Рита не спит; Рита представляет себе падающие с потолка сербские сигареты — крупные, плотные, с золотистыми боками; Рита пытается переключить себя на другой канал.

Не получается.

Мёртвый подходит ближе, наклоняется:

Рита, — говорит мёртвый, — Рита, это я, Яков (или Малгожата, или Виктор, или ещё кто-нибудь), Рита.

Рита вздыхает разочарованно:

И ты умер.

Нет, — качает головой Яков, — нет, я только собираюсь; то есть, я уже в процессе; то есть, это и не я, наверное. Рита, ты не узнаешь меня? Рита, это Яков.

А Рита как будто бы спокойна; Рита отворачивается к стенке, но из неё торчит лицо:

Рита, приходи на похороны, вот приглашение, — и мертвец хватает Риту за руку, оставляя на ней продолговатый, долго не проходящий синяк.

Чёрт, — думает Рита, — и вот этих людей я когда-то любила. Ненависть, ненависть, вот наше спасение, — убеждает себя Рита, потому что боится боли, — активная, чёткая ненависть. Зачем у меня столько друзей?

Да, Рита пыталась сказать им всем — тем, кто ещё жив, что — всё, хватит. Слишком невыносимо. Рита решила, что у неё не будет больше ни одного друга, но разве так бывает? Вот, например: вчера позвонил Фома, долго и без успеха пытался шутить — но совершенно синим голосом. Это синее прямо из трубки лилось на пол в прихожей, где у Риты валяется старый расколотый аппарат.

Фома? Я умоляю, тебя, Фома, — испугалась Рита, брезгливо отодвигаясь от шевелящейся на полу лужицы, — не говори, пожалуйста, что и ты — тоже. Очень тебя прошу.

Фома как будто бы не понял, о чём это Рита, но из трубки — хлынуло Рите на грудь; Рита вскрикнула; Рита уронила трубку, которая разбилась окончательно; Рита в ярости пнула ногой табуретку, и та раскроила зеркало и ни в чём не повинную отражённую в нём Риту.

Но утром Рита всё равно пошла к Фоме — с сумкой, до отказа набитой деньгами и сигаретами.

Равнодушие; ненависть; равнодушие; ненависть; равнодушие; ненависть, — пела Рита про себя и немножечко даже вне себя, пытаясь справиться с кровью, которой с каждым шагом переполнялось сдавленное горло Риты. Кровь за друга Фому; кровь за любимого друга Фому; кровь за ненавистного друга Фому.

У Риты лёгкая истерика:

Фома, умри быстро; Фома, умри быстро; Фома, не приходи ко мне домой, я тебя больше совсем не люблю, — шепчет Рита, выходя вообще вон, за границы, из берегов.

Фома не слышит; Фома истончается; Фома остался у себя дома — рассматривать собственную руку; Фома изумлённо читает линии на ладони, словно видит их в самый первый раз; сквозь Фому ползёт тёплый весенний паучок.

Рита курит сербскую сигарету, шагая по проспекту внутри обязательного на всех сердца; Рита ищет уголок, в который не заглядывает начинённая болью кровь; Рита падает на колени; Риту рвёт собственной кровью — из горла, из горла, кровь за любимого друга Фому, чёрные капельки на стеблях сухой травы. Сумка Риты почти пуста: сигареты рассыпались, а деньги Рита все отдала — матери Фомы, которая взяла, конечно, но как будто бы случайно, и смотрела долго мимо, улыбаясь Рите.

Улыбка человека, который тебя почему-то жалеет, — думает Рита, вытирая красный рот ладонью, — За что меня жалеть? Меня-то за что? — Рита напряжённо вспоминает, как нужно плакать, потому что со слезами, кажется, станет чуточку невесомее; со слезами чёрная-чёрная птичка, может быть, тихонечко заскулит и прекратит, наконец, долбить своим чёрным-чёрным клювом маленькую Риту внутри; со слезами выйдет излишек крови за друга Фому, — есть такая надежда.

Рита кашляет; Рита трёт глаза носовым платком; Рита пытается смотреть прямо в сигаретный дым; Рита даже кричит — почти как зверь, истошно и бессмысленно, но это — крик, это — не плач, не плач, не плач.

Не получается.

Значит, — спешит с выводами Рита, — это всего лишь дурацкая традиция.

Рита вздыхает почти облегчённо, но с ненавистью, и идёт домой — ждать, когда придёт почти самый последний друг Фома.

Фома приходит; Фома появляется из окошка, но всё не так, всё неуловимо не так, как успела привыкнуть Рита. Фома идёт к ней, ссутулившись; Фома улыбается, глаза его ясные; Фома несёт что-то хрупкое в домике из ладоней.

Смотри! — говорит Фома, задыхаясь от счастья как ребёнок, — Смотри, Рита! — и раскрывает ладони.

Крохотный светящийся паучок смешно ковыляет по пальцам Фомы.

Здесь много таких; один другого ярче! — Фома и сам светится; Фома заполняет собой узенькую комнатку Риты; Фома похож на застывший во времени маленький янтарный протуберанец.

Пошли со мной, я тебе покажу, — говорит Фома, потрясённо и радостно заглядывая Рите в лицо, — Пойдём!

Но Рита сидит на постели и ждёт, когда наваждение, наконец, схлынет.

Рита курит, разглядывая сквозь Фому старые шторы; Рита стряхивает пепел на пол; Рита ровным счётом ничего не чувствует.

Чёрная птичка в её груди оскорбительно мертва; птичка сдохла; птички больше нет.

По щекам Риты катятся холодные мёртвые слёзы.

3 апреля 2008 г.

Я наконец-то нашёл эту невероятную песню! Ура!



Skip James — Devil Got My Woman

однажды художник
решил нарисовать себя,
но у него не было зеркала.
тогда он решил
рисовать себя по памяти,
но память у него была не очень,
а если быть совсем честным,
то и вовсе не было у него
никакой памяти,
и был он страшно рассеян,
и если и должен был что-то запомнить,
то просто не знал,
как это сделать.
это похоже на то,
как если бы нам нужно было бы
поставить на полку новую книгу,
но полки в нашем доме нету,
поэтому мы берём и бросаем
книгу
куда попало,
а из куда попало
редко
кто
возвращался
живым.
( читать дальше )

Чтобы молчать, нужно уехать куда-нибудь в деревню. А у меня нет такой деревни, в которую можно уехать так, чтоб одному и надолго. И дачи такой нет.

Я зависим, я нереально зависим от информации. И просто запредельно зависим от внимания других людей.

Это чудовищно.

На НГ уеду-ка я в Солигорск. Там нету интернета. Но там родители смотрят Танцы На Льду по пять часов кряду. Что, в принципе, терпимо.

Чудовищно. Заприте меня куда-нибудь в горы, в избушку. Если я долго молчу, то потом привыкаю молчать.

Арина вернулась с прогулки и обнаружила, что её мобильный телефон, к сожалению, умер.

Был сильный ливень, Арина попыталась спешить домой, но воды вдруг слишком быстро стало по пояс, поэтому пришлось медленно, прилагая все имеющиеся в наличии усилия, раздвигать собой нечто агрессивно жидкое, кофейного цвета, на самом деле слабо похожее на воду, как её понимала Арина.

Понятное дело, про содержимое своих карманов она в эти минуты неожиданного труда (буквально даже почти борьбы за жизнь) не думала. Вот грязь, вот ты посреди грязи, и жадно хочется домой. Дома всё на местах, есть на что опереться, а здесь, кажется, уже и земли под ногами нет — только чуть более твёрдая грязь, идти по которой как-то странно, поскольку по такому не ходят, — в такое тонут.

Арина очень удивилась, что ей удалось-таки выбраться из парка в город, миновать парочку насквозь просыревших девятиэтажек и застыть в изнеможении у двери в собственную квартиру.

Арина носит ключ на шее, вместо крестика, и этим постоянно спасает и ему и себе жизнь, не давая повода потеряться, а вот мобильник зачем-то оказался сегодня в кармане плаща, хотя обычно обитает в сумке, в специальной такой сеточке, на которой даже есть эмблемка — маленький жизнерадостный телефончик с достаточно мускулистыми ручками.

Арина вспомнила о нём, когда открывала дверь, и тут же, в прихожей, истекая комковатой жижей, выхватила его, едва не выронив, из кармана.

Дисплей был сер и пуст, к тому же запотел изнутри.

Отключился, — решила Арина и надавила на кнопку с красной трубочкой, — сейчас, надо просто сильнее, — но ничего не произошло.

И тут Арине стало страшно.

Умер, — поняла она и заплакала так, словно только что не стало кого-то невероятно близкого, которого никогда и не было в жизни Арины, а теперь уже и не будет.

Наверное, — подумала Арина, — это я умерла — утонула в грязи. Фиг с ним, с телефоном, можно купить и другой, — тут что-то другое произошло, не мобильника смерть, а какой-то невнятный пока ещё конец всему.

Арина вдруг представила, что сейчас из кухни выйдет она сама и увидит собственное привидение, и ей стало нехорошо. Потом до неё, конечно, дошло, что ничего подобного быть не может, потому что если ты умер, то лежать тебе мёртвым в грязи лицом вниз, а прозрачной части твоей — скитаться веками по пустыне обездоленной квартиры, никого не замечая, и звенеть цепочкой, на которой ключ.

Интересно, — подумала Арина, — а у моего телефона есть привидение? Или его душа сразу на седьмые небеса отправилась? И можно ли по ней кому-нибудь звонить? — Арина быстренько замяла мысли о том, кому можно звонить по душе мобильного телефона, включив рацио: у телефонов души нет. Не у всех людей она есть, а у телефонов — тем более.

И, скорей всего, моего утопленника вполне возможно реабилитировать.

Вдохновлённая этой мыслью и немножко ей успокоенная, Арина торопливо переоделась в сухое и чистое, нашла в шкафу старый, но исправный фен, вернулась за оставленным в прихожей мобильным и направилась на кухню — заниматься реанимацией.

Которая, впрочем, не помогла.

Повторно расстроиться у Арины не получилось — наверное, кончились все силы. Арина попила чаю с коньяком, выкурила две последние сигареты и решила, что завтра, если будет адекватная погода, устроит мобильнику роскошные похороны.

Всю ночь Арине снилось, что хоронить необходимо зачем-то в полной темноте, в лесу, выкопав длинную и глубокую человеческую могилу, а свечи зажигать нельзя, но их должно быть много — и все разные. Арина несколько часов скиталась по ночному лесу, натыкаясь на осклизлые колючие стволы и на ощупь выбирая между ними место для могилы, но удачного так и не нашла, потому что проснулась. Проснувшись, долго с подозрением рассматривала свои бледные ступни, словно на них обязательно должна была обнаружиться чёрная земляная грязь.

Так принято, — объяснила самой себе Арина, но ступни были совершенно чистыми.

За окном вовсю сияла под солнцем подсыхающая реальность, и Арина решила, что хоронить лучше всего в парке, поскольку земля там мягкая и есть надежда, что вчерашний ливень не вернётся, так и оставшись вчерашним.

По пути в парк Арина купила сигарет.

Уже в парке она поняла, что не взяла ничего такого, чем можно было копать, поэтому рыть могилу для мобильного телефона придётся ключом.

Земля была похожа на мокрый чёрный хлеб, и Арина без труда выскребла под одной из ракит ямку нужного размера. Аккуратно опустила в неё обёрнутый в старый шарф телефон. Закопала. Похлопала по холмику грязной ладошкой. Поднялась, отряхнула колени и пошла домой, немножко грустная, но с надеждой на улыбку.

Через полчаса вернулась, вспомнив, что не достала из утопшего симку, но так и не смогла обнаружить практически вот только что сооружённую могилу.

Высоко в небе медленно танцевали по кругу недосягаемые журавли.

8, 9 апреля 2008 г.

Молчание молчанием, но так уж вышло, что я участвую в Дне Блоггера на сайте Радио Свобода.

Предупреждаю, там на беларуской мове.

На барахолке под Мюнхеном Рита купила небольшую икону святого апостола Фомы. На обороте было написано синими чернилами: «Святой Апостол Фома. Икона поющая. Ц. 23 руб. 44 коп.».

Рита привезла поющую икону домой и оставила себе, а всё остальное, купленное на той же барахолке, раздарила ещё в Мюнхене, на ежегодной встрече друзей: Арине — ланцет, Якову — очки для третьего глаза, Виктору — сапог-скороход с вмонтированным в подошву радиоприёмником, Малгожате — замызганный фолиант, на обложке которого было написано синими чернилами: «Александр Македонский — поляк или венгр? Фолиант. Ц. 58 руб. 13 коп.».

Поначалу Рита хотела преподнести икону другу своему лучшему Фоме, но передумала, поскольку боялась, что друг Фома на такое совпадение в лучшем случае просто обидится, а в худшем — ответит продолжительным, на года два-три, молчанием, как бывало уже не раз. Фома ранимый; Фома тонкий; Фома чуткий; Фома не любит странных совпадений и вообще — всего, что не укладывается в рамки слова понятное.

— А может, смыть чернила? — подумала Рита, но потом испугалась, что Фома всё равно узнает, чей лик на иконе, — просто почувствует, просто увидит прямо в глазах у Риты эти три синих слова: Святой Апостол Фома.

— Ну и ладно, — подумала Рита и купила в специальном магазине специально для Фомы бриллиантовый парабеллум с золотыми патронами в обойме. — Дорого, конечно, но ярко, — утешала себя Рита, — отвлекающе. Не дай Бог Фома поймёт, что для него совсем другой подарок поначалу предназначался, — с кем я тогда в Севастополь на праздник друзей Бога поеду?

Рита спрятала поющую икону под кровать в гостиничном номере, предварительно замотав лик святого апостола Фомы в новый красный свитер с мёртвым оленем на груди слева.

Всю ночь накануне ежегодной встречи друзей Рита смотрела немецкое телевидение, поскольку уснуть не смогла: не помогли ни бутылка каспийского вина, ни белый гашиш, ни холодный сверкающий душ.

По телевизору, до самого утра, показывали развесёлое шествие индийских кинокефалов, которые приехали в Берлин на свою ежегодную встречу друзей.

— Странно, — медленно думала Рита, выкуривая одну за одной пухлые сербские сигареты, — кинокефалы индийские, а встречаться приезжают не в Бомбей или Дели, а почему-то в Берлин. Хотя, конечно, прекрасное шествие — факелы, надувные божества, показательные прыжки в смерть и обратно. Почему бы и… да? — думала Рита, чтобы не думать про лежащую под кроватью поющую икону.

На рассвете Рита не выдержала, нагнулась под кровать, вытащила за рукав свитер с иконой внутри. Долго гладила ладошкой мёртвого оленя, не решаясь достать из-под него святого апостола Фому и заглянуть ему прямо в глаза — огромные, печальные и весёлые.

— А почему это — «поющая»? — вспомнила вдруг Рита и, решившись, бережно вынула из свитера его рассчитанную на эту подошедшую к финалу ночь душу, — небольшой, но достаточно тяжёлый лик, защищённый спереди толстым голубоватым стеклом.

— Чем, интересно, поёт святой апостол Фома? По крайней мере — этот святой апостол Фома? — думала Рита, опасливо прикасаясь кончиками пальцев к стеклу. Потом перевернула икону, прочитала синие чернила, внимательно провела ладонью по шероховатой поверхности обратной стороны.

— Должна быть кнопка, — подумала Рита, но никакой кнопки не было.

Рита опять перевернула икону. Святой апостол Фома улыбался, загадочно указывая двумя пальцами правой руки куда-то вдаль.

— У него, конечно, есть рот, но нарисованный, — подумала Рита и смутилась.

— Раз так, то вполне возможно, что в этот лик каким-то образом вживлён мультфильм со звуковой дорожкой; древние на многое были способны, а на такой пустяк — тем более; только вот как она включается?

И тут святой апостол Фома запел, да так, что Рита выпустила его из рук — молча, поскольку ужас накрепко перекрыл ей горло.

Икона упала на кровать, подпрыгнула, но петь не перестала.

— Голос, голос! Какой страшный голос! — кричала Рита у себя внутри, имея в виду, что прекраснее голоса никогда в своей жизни не слышала.

Святой апостол Фома смотрел в потолок и пел, не двигая губами, — но всё равно было понятно, что он поёт. Он как будто бы ожил, хоть и совсем не двигался. Из иконы змеилось к потолку алмазное сияние.

— Похоже на пар, — подумала Рита, немножко успокоившись, и погрузила в него правую руку. Руке стало тепло и спокойно.

А вечером, на ежегодной встрече друзей, Рита вручила другу своему Фоме увесистый бриллиантовый парабеллум, умолчав, однако, что уже успела им попользоваться сегодня утром — стреляла, счастливая, из окна своего номера в случайных прохожих, а те взлетали, восхищённые, на три метра над землёй, встречая по пути давным-давно умерших родственников.

Рите пришлось потратить все остававшиеся после визита на барахолку деньги на новую обойму.

Фома ничего не заметил, поскольку впервые в жизни был мертвецки пьян.

Дома Рита спрятала икону в свитер, а свитер затолкала в шкаф, и никогда больше не доставала, опасаясь случайно умереть от невыносимо прозрачного счастья.

7 апреля 2008 г.

Обещался не писать ничего, но не выдержал. Просто вот что хочу сказать:

Мир — это сплошная поэзия. Он невероятно ритмичен и просто переполнен рифмами. Меня запредельно прёт от этого ритма и этих рифм.

И вам желаю того же — побольше красоты, побольше красоты, побольше красоты.

Это я не о фото, оно лишь пример, свидетельство.

Всё. Пост. Ничего не пишу до января следующего года. Да и там подумаю.

По вечерам в интернете меня нет. Пишите письма на dobroelekarstvo@gmail.com.

Всем удач. А мне нужно разобраться с мыслями.

— кто вы, совы?

— мы — засовы
на двери, которой нет.


совместно с michi_gone

Daniel Bell, Ex Libris

В целом верлибр
определяют
по негативным признакам:
у него нет
ни размера,
ни рифмы,
и его строки
никак не упорядочены по длине.

Это означает,
что можно взять любой кусок прозы,
произвольно разбить его на строки —
и в результате
должен получиться
верлибр.

Формально это так и есть.
Но здесь чрезвычайно важно следующее:
один и тот же кусок прозы
может быть разбит на строки
по-разному,
и это уже момент творчества —
сам факт этого разбиения.

Второе,
что очень важно:
в результате этого произвольного разбиения
появляется
феномен стихотворной строки,
то есть
единицы,
лишь потенциально присутствующей
в нестиховой обыденной речи.

Вместе со стихотворной строкой
появляется
закон двойной сегментации,
или
двойного кодирования,
стихотворной речи —
наложение
обыденного синтаксического разбиения
на ритмическое,

которое


может



противоречить




первому.



Основой стихотворения является текст из Словаря культуры ХХ века (Руднев В.)

Причина смерти актрисы Бриттани Мерфи — остановка сердца.



Не знаю, друзья, может, это каждый год так, и я чего-то не замечаю, но, на мой взгляд, всё это начинает напоминать какой-то кошмарный сон или компьютерную игрушку.

Ё-моё, 32 года...

M.L. Mammen, Der Orchideengarten, 1919, issue 12

Кристоф Азнински
потряс воображение
всего Старого Света
своим мужеством —
он решился расстаться
с самой важной частью своего тела —
головой.

30-летний мужчина
пил с друзьями на вечеринке,
в процессе которой
было решено перейти
от потребления напитков
к действию:
поиграть в «мужские игры».

Для начала
участники попойки
били друг друга по голове
сосульками,
а затем
один из приятелей Азнински
схватил бензопилу
и отрезал себе
часть ноги.

Вдохновленный его примером
Кристоф
схватил пилу
и с криком

«Тогда посмотрите на это!»

отрезал себе голову.


Основой стихотворения является статья из какого-то блога

Товарищ смерть, такая скука —
В сугробе дремлет часовой,
И, многолика, многорука,
Ему ты кажешься совой.

Но только, как известно, совы
Совсем не то, что видим мы,
Когда идём, белоголовы,
По тихой лестнице зимы.

Nooreddin Zarrinkelk, The Crows, 1970

Старый мой текстик, 2006 года.

Камень и Нож

Когда-то давно, в детстве, я не боялся и бросал камешки далеко вперёд, не очень-то беспокоясь о том, что вряд ли смогу их отыскать после таких бросков: камешек падает, вроде бы, в определённое место, в точку, обладающую набором своих собственных, особых примет. Я запуливал камень в небо, следил за его медленным, ровным полётом в тугом воздухе (как будто бы и нет камня, а есть невидимое лезвие, плавно движущееся по дуге, разрезающее ничем, как мне тогда казалось, не заполненное пространство, края которого мгновенно сходятся — так острый нож делит тут же слипающееся желе (эта (никогда, кстати, не казавшаяся мне отвратительной) дрожащая от страха быть съеденной субстанция была обязательным атрибутом каждого из мини-праздников, которые порой случались — не помню, по каким поводам и как часто — в нашей школе, в начальных классах: в просторной и светлой столовой нас, малышей и уже не очень, ждали длиннющие столы с сотнями металлических мисок, в каждой из которых колыхался едва заметно аккуратный полупрозрачный кубик; было что-то ещё, какие-то конфеты, может быть, — но память игнорирует всё остальное, прячет небрежно в себя поглубже, с улыбкой подталкивая по длинному столу в мою сторону стальную тарелку с трепещущим кусочком того самого, навеки родного желе)) — так вот: камень летит, я держу его в воздухе глазами — внимательно и цепко, — но позволяю-таки упасть в траву, отскочить пару раз от твёрдой земли — которая никогда не была для меня доброй (слишком больно она бьётся в ответ, если вдруг ударишь её случайно спиной, плечом или бедром (а пару раз — и головой), свалившись с велосипеда, дерева или просто споткнувшись) — и спрятаться у корней такой высокой ещё травы. Я далеко зашвырнул камень, но я уверен, что без особых проблем найду его, — я ведь видел, куда он упал, я очень хорошо запомнил это место, сохранил его у себя в мозгу, что, в принципе, вовсе и не обязательно было делать, потому что я же не собираюсь никуда сейчас уходить — в какую-нибудь другую сторону, я даже глаза закрывать не буду — я просто пойду, не сворачивая, по прямой, к этой самой точке, сквозь траву, ломая и сминая хрустящие стебли, рисуя на земле шагами проекцию той самой плавной дуги, которую благодаря мне, моему желанию, нарисовал внутри прозрачного воздуха маленький тёмный и тёплый камень, которую я нарисовал, а теперь ступаю прямо по горячим следам её только что исчезнувшей тени. И не важно, что камень буквально всегда куда-то проваливается (его, наверное, земля в себя прячет, жадничая) и найти его практически невозможно — хоть до вечера ищи, хоть вырви всю траву и переверни вверх тормашками поле. Камень не жалко — это ведь не ножик. Вот ножик очень жалко, поэтому его я старался не очень далеко бросать, но редко получалось — и я снова приклеивался взглядом к той точке, в которую ударилось узкое, согретое ладонями тело ножа, и как будто бы невидимая ниточка тянула меня за голову — под землю, в дырку, пробитую моим могучим броском (там, внизу, под травой, сидел великан и всасывал в себя длиннющую воздушную спагеттину, которую начертил горячим щербатым лезвием временно отпущенный мною на волю драгоценный нож), — и я шёл, раздвигая собой зелёные заросли, стараясь ни в коем случае не моргнуть, и видел, как он там блестит среди стеблей, даже ещё больше — его клинок, впившийся в землю сияющим клыком; исцарапанную рукоятку из чёрной пластмассы (она тоже сияет, только совсем чуть-чуть); видел, как он всё ещё дрожит от удара, — но это моё зрение забегало вперёд, обманывая меня: на самом деле нож лежал в совсем другом месте — он некрасиво стукнулся рукояткой о твёрдую поверхность, отскочил, вращаясь, и потерялся. Несколько ножей так и остались навсегда в траве, — хотя, конечно, вполне может быть, что кто-нибудь другой (кому совершенно наплевать на меня, полностью в те дни поглощённого одной из важнейших детских мистических практик: разрезанием того, чего нет — пустоты, воздуха) нашёл каждый из них, пусть даже слегка (или совсем) заржавевший, и применил каким-нибудь образом в хозяйстве, — или просто выбросил за ненадобностью (кому вообще нужен старый перочинный нож с покоцанной рукояткой и ржавым и абсолютно беззубым лезвием?).

( дальше )

1.

На лавочке молчал старичок, собой являя запредельность. Только этот не на лавочке и не молчит, но я уверен, что это именно тот самый старичок. Просто разговорился.



Никакого бреда и шизофрении, одна чистая правда (я серьёзно). На ютубе без проблем можно найти продолжение.

Кстати, обратите внимание на фон, на котором происходит этот замечательный диалог.

via andy_cannabis

2.

А ещё, друзья, настоятельно рекомендую вам удивительную группу 4 Позиции Бруно. Всем правильным и неправильным людям, всем пернатым, всем сохатым, всем солдатам.



Самый новый альбом брать здесь. Альбомы постарше можно найти в комментах к вот этому посту.

via rootsmanilov

зеркало зыркало
каркало чиркало
пыркнуло вяркнуло
иссякло и гаркнуло

Пример той книжной графики, которая лично мне очень по душе:

Классификация смертей

Несмотря на сложность проблемы смерти,
В медицине уже давно существует
Чёткая конкретная классификация,
Которая позволяет врачу
В каждом случае наступления смерти
Установить признаки,
Определяющие
Категорию,
Род,
Вид смерти
И её причину.

В медицине выделяют две категории смерти —
Смерть насильственную
И
Смерть ненасильственную.

Вторым квалифицирующим признаком смерти
Является род.
И в той,
И в другой категории
Принято выделять
Три рода смерти.
К родам ненасильственной смерти
Относятся —
Смерть физиологическая,
Смерть патологическая
И
Смерть скоропостижная.
Родами насильственной смерти являются
Убийство,
Самоубийство
И
Смерть в результате несчастного случая.

Третьим квалифицирующим признаком
Является
Вид смерти.
Установление вида смерти
Связано с определением группы факторов,
Вызвавших смерть,
И объединённых по своему происхождению
Или воздействию
На организм человека.
В частности,
Как отдельный вид смерти,
Отличающийся от классической смерти
С первичной остановкой кровообращения,
Рассматривают смерть мозга.

Одним из сложнейших этапов
Классификации смерти
Является установление причины её наступления.
Независимо от категории,
Рода
И
Вида смерти,
Причины её наступления
Делятся на
Основную,
Промежуточную
И
Непосредственную.
В настоящее время
В медицине
Не разрешается использовать термин
«Смерть от старости» —
Всегда нужно устанавливать
Более конкретную причину смерти.

Основой стихотворения является текст из Википедии

Водонапорная башня справа — точная копия голландского маяка (прошу простить за заваленный горизонт — сымалось всё на ходу, в спешке). Воды там уже давно нет, исчерпали скважину, но башню-маяк оставили, потому что красиво и история



Агрегаты на старой пивоварне, которая теперь не работает и стала музеем — весьма, кстати, интересным и необычно устроенным (один панорамный кинозал чего стоит)



В августе 2002 года Чехию серьёзно затопило. Не избежала этой участи и самая крупная пивоварня в стране (вода в подземельях стояла на уровне моего плеча, а во мне — 182 см. длины)



Восковой мужчина катит бочки к старому лифту. Это самые маленькие бочки, 50-литровые — чехи ласково зовут их щенками



А это внушительное устройство предназначено, по всей видимости, для транспортировки бочек по подземелью на дальние расстояния — бочка вещь ценная, используется долго, годами, её нужно беречь и ухаживать за ней

Продолжение следует

Давняя почеркушка моя

А начну-ка я снова рисовать, а?

Такая вот штука на столбе для трамвайных проводов



Памятник жертвам коммунизма (автор — чешский скульптор Олбрам Зоубка)



Насколько я помню, это такой виноградник из камня, а кто его сделал и зачем, не нашёл пока нигде



Музей Игрушек (побывать внутри, увы, не получилось)



Здесь с 1911 по 1924 жил чешский живописец и график Альфонс Муха — кстати, в Соборе Св. Вита есть витражи авторства Мухи

Erwin Blumenfeld

Если однажды вдруг стану я вам противен, и разлюбите вы меня, то очень вас прошу: не нужно читать мой жж, ничего там для и про вас теперь нет и не будет.

William Holman Hunt

За картинку спасибо огромное товарищу comrade_nobody.

фонарики Христовы
в невидимом лесу
волшебные подковы
пузырики в носу

малиновые черви
весёлые кроты
гудят стальные нервы
скрипят зубами рты

в саду горит фонарик
фонарь горит в саду
стеклянный детства шарик
шевелится в заду

малиновые губы
весёлые стрижи
гудят стальные трубы
и пропасти во ржи

бросают богословы
стеклянный шарик псу
а я тебе Христовы
фонарики несу

Насобиралось у меня песен на хороший сборник. Песни не мои, не я их играл и пел, но как будто бы и я. Вот у покойного Петра Вайля есть такая книга — «Стихи про меня». Так вот эти песни — они про меня.

Взять можно здесь.

P.S. За некоторые песни бескрайнее спасибо товарищу t_r_i_t_a